Биография
Произведения
Критика
Библиография
Фотографии
Гостевая книга
Западня


       Один мой знакомый парнишка — он, между прочим, поэт — побывал в этом году за границей.
       Он объездил Италию и Германию для ознакомления с буржуазной культурой и для пополнения недостающего гардероба.
       Очень много чего любопытного видел.
       — Ну, конечно,— говорит,— громадный кризис, безработица, противоречия на каждом шагу. Продуктов и промтоваров очень много, но купить не на что.
       Между прочим, он ужинал с одной герцогиней.
       Он сидел со своим знакомым в ресторане. Знакомый ему говорит:
       — Хочешь, сейчас я для смеха позову одну герцогиню. Настоящую герцогиню, у которой пять домов, небоскрёб, виноградники и так далее.
       Ну, конечно, наворачивает.
       И, значит, звонит по телефону. И вскоре приходит такая красоточка, лет двадцати. Чудно одетая. Манеры. Небрежное выражение. Три носовых платочка. Туфельки на босу ногу.
       Заказывает она себе шнельклопс и в разговоре говорит:
       — Да, знаете, я уже, пожалуй, неделю мясного не кушала.
       Ну, поэт кое-как по-французски и по-русски ей отвечает: дескать, помилуйте, у вас а ля мезон столько домов, врёте, дескать, наворачиваете, прибедняетесь, тень наводите.
       Она говорит:
       — Знаете, уже полгода, как жильцы с этих домов мне квартплату не вносят. У населения денег нет.
       Этот небольшой фактик я рассказал так, вообще. Для разгона. Для описания буржуазного кризиса. У них там очень отчаянный кризис со всех сторон. Но, между прочим, на улицах у них чисто.
       Мой знакомый поэт очень, между прочим, хвалил ихнюю европейскую чистоту и культурность. Особенно, говорит, в Германии, несмотря на такой вот громадный кризис, наблюдается удивительная чистота и опрятность.
       Улицы они, чёрт возьми, мыльной пеной моют. Лестницы скоблят каждое утро. Кошкам не разрешают находиться на лестницах и лежать на подоконниках, как у нас.
       Кошек своих хозяйки на шнурочках выводят прогуливать. Чёрт знает что такое.
       Всё, конечно, ослепительно чисто. Плюнуть некуда.
       Даже такие второстепенные места, как, извиняюсь, уборные, и то сияют небесной чистотой. Приятно, неоскорбительно для человеческого достоинства туда заходить.
       Он зашёл, между прочим, в одно такое второстепенное учреждение. Просто так, для смеху. Заглянул — верно ли есть отличие,— как у них и у нас.
       Оказывается, да. Это, говорит, ахнуть можно от восторга и удивления. Волшебная чистота, голубые стенки, на полочке фиалки стоят. Прямо уходить неохота. Лучше, чем в кафе.
       «Что,— думает,— за чёрт. Наша страна — ведущая в смысле политических течений, а в смысле чистоты мы ещё сильно отстаём. Нет,— думает,— вернусь в Москву — буду писать об этом и Европу ставить в пример. Конечно, у нас многие ребята действительно относятся ханжески к этим вопросам. Им, видите ли, неловко писать и читать про такие низменные вещи. Но я,— думает,— пробью эту косность. Вот вернусь и поэму напишу — мол, грязи много, товарищи,— не годится... Тем более у нас сейчас кампания за чистоту — исполню социальный заказ».
       Вот наш поэт находится за закрытой дверью. Думает, любуется фиалками, мечтает, какую поэму он отгрохает. Даже приходят к нему рифмы и строчки. Чего-то там такое:
      
       Даже сюда у них зайти очень мило —
       Фиалки на полках цветут.
       Да разве ж у нас прошёл Аттила,
       Что такая грязь там и тут.
      
      
       А после, напевая последний немецкий фокстротик «Ауфвидерзейн, мадам», хочет уйти на улицу.
       Он хочет открыть дверь, но видит — дверь не открывается. Он подёргал ручку — нет. Приналёг плечом — нет, не открывается.
       В первую минуту он даже слегка растерялся. Вот, думает, попал в западню.
       После хлопнул себя по лбу.
       «Я, дурак,— думает,— позабыл, где нахожуся — в капиталистическом мире. Тут у них за каждый шаг, небось, пфенниг плати. Небось,— думает,— надо им опустить монетку — тогда дверь сама откроется. Механика. Черти. Кровопийцы. Семь шкур дерут. Спасибо,— думает,— у меня в кармане мелочь есть. Хорош был бы я гусь без этой мелочи».
       Вынимает он из кармана монеты. «Откуплюсь,— думает,— от капиталистических щук. Суну им в горло монету или две».
       Но видит — не тут-то было. Видит — никаких ящиков и отверстий нету. Надпись какая-то есть, но цифр на ней никаких не указано. И куда именно пихать и сколько пихать — неизвестно.
       Тут наш знакомый прямо даже несколько струхнул. Начал легонько стучать. Никто не подходит. Начал бить ногой в дверь.
       Слышит — собирается народ. Подходят немцы. Лопочут на своём диалекте.
       Поэт говорит:
       — Отпустите на волю, сделайте милость.
       Немцы чего-то шушукаются, но, видать, не понимают всей остроты ситуации.
       Поэт говорит:
       — Геноссе, геноссе, дер тюр, сволочь, никак не открывается. Компренешен. Будьте любезны, отпустите на волю. Два часа сижу.
       Немцы говорят:
       — Шпрехен зи дойч?
       Тут поэт прямо взмолился:
       — Дер тюр,— говорит,— дер тюр отворите. А ну вас к лешему!
       Вдруг за дверью русский голос раздаётся:
       — Вы,— говорит,— чего там? Дверь, что ли, не можете открыть?
       — Ну да,— говорит.— Второй час бьюсь.
       Русский голос говорит:
       — У них, у сволочей, эта дверь механическая. Вы,— говорит,— наверное, позабыли машинку дёрнуть. Спустите воду, и тогда дверь сама откроется. Они это нарочно устроили для забывчивых людей.
       Вот знакомый сделал, что ему сказали, и вдруг, как в сказке, дверь открывается. И наш знакомый, пошатываясь, выходит на улицу под лёгкие улыбки и немецкий шёпот.
       Русский говорит:
       — Хотя я есть эмигрант, но мне эти немецкие затеи и колбасня тоже поперёк горла стоят. По-моему, это издевательство над человечеством...
       Мой знакомый не стал, конечно, поддерживать разговор с эмигрантом, а, подняв воротник, быстро поднажал к выходу.
       У входа сторож его почистил метёлочкой, содрал малую толику денег и отпустил восвояси.
       Только на улице мой знакомый отдышался и успокоился.
       «Ага,— думает,— стало быть, хвалёная немецкая чистота не идёт сама по себе. Стало быть, немцы тоже силой её насаждают и придумывают разные хитрости, чтоб поддержать культуру. Хотя бы у нас тоже чего-нибудь подобное сочинили».
       На этом мой знакомый успокоился и, напевая «Ауфвидерзейн, мадам», пошёл в гости как ни в чём не бывало.
      

© М. Зощенко, 1933 г.

Сайт управляется системой uCoz